<< назад
Окончание, с.36

Швабрин несет на себе печать переходности своего времени. Начавшаяся переоценка всех ценностей приводила к внутренней и, прежде всего, нравственной неустойчивости такого рода людей, в своем всеохватывающем скепсисе теряющих веру не только во все авторитеты, но и в самого Бога (Швабрин «и в Господа Бога не верует»). Оставалась только одна опора - собственное «я», что приводило к сознательно утверждаемому эгоизму и вседозволенности. Швабрин именно из таких своевольных натур, готовых всегда играть своей и чужой жизнью, ибо для него нет ничего святого. Отсюда безнравственность, отщепенство и авантюризм Швабри-на, для которого пугачевщина явилась «удобным случаем» в преследовании личных, сугубо эгоистических целей. Духовно и нравственно он вышел за пределы своей аристократическо-дворянской среды, но иной, более прочной и человеческой, так и не обрел, и в этом его внутренняя драма, приведшая к бесславному концу.

Испытание на основательность и прочность человеческого начала в каждом человеке было для Пушкина высшим мерилом его значения и достоинства. С этой меркой он подходит и к образу Екатерины II, о которой до сих пор так много споров и разнотолков. Одни считают этот образ неудачей Пушкина, поскольку в нем якобы нарисован идеализированный портрет императрицы. Другие полагают, что Пушкин и не собирался создавать реальный портрет Екатерины II, ставя перед собой задачу создать образ идеального просвещенного монарха. Как всегда, у Пушкина все сложнее. В коротком эпизоде, посвященном Екатерине, он верен тому же художественному методу, которым рисовал Пугачева - в его реальной сложности, диалогически сопрягающей в себе социально-видовые и родовые свойства. Не случайно в первую встречу с Машей императрица выступает в облике «приватной», не чиновной дамы «в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке», встретившей приветливо и благожелательно незнакомую ей девушку. Но после прочтения ее прошения на имя императрицы с просьбой о помиловании Гринева она вдруг сразу переменилась и с холодным видом сказала: «Императрица не может его простить. Он пристал к самозванцу не из невежества или легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй». В ответ на слова Маши, что это неправда, она буквально «вспыхивает» от негодования. Так суровая императрица спорит в Екатерине с благожелательной дамой. В конце кон цов в этом споре побеждает императрица-человек, способная по-человс чески понять невзгоды, выпавшие на долю двух ее подданных, вникнуть п слова Маши о том, что она приехала «просить милости, а не правосу дия»(У1, 536).

Раздумывая над фигурами Пугачева и Екатерины, показывая их реальную противоречивость как беспристрастный историк, Пушкин вместе с тем как художник выделяет в них реально-потенциальную человеческую основу, словно повторяя свои слова: «Герой! Будь прежде человек!»

Присущая Пушкину особая полярность художественного видения обусловила, как мы имели возможность убедиться, всепроникающую диало-гичность большинства его произведений, своеобразие его художественной антропологии, его концепции человека и мира - в их неслиянности и нераздельности, в их неустойчивом, постоянно развивающемся равновесии как основе реальной пушкинской гармонии.