<< назад
Окончание, с.3

По ночам мне снились кошмары — с методичным приготовлением к глобальному насилию, с изуверскими подробностями. Мир занимался огнем на моих глазах десятки раз. Ужас парализовывал мое тело, я делался немощным и немым статистом, и только глаза, только несожженные глаза и протестующий разум оставляла мне моя судьба. О, как бы я хотел всегда знать, что переживаемое мною есть сон и дело не пойдет дальше!.. Но все было слишком уж предметным и нефантастичным — со всякой прилетающей дрянью... Но я все равно пытался надеяться, что гляжу нелепый сон, только сон, я искал спасенье в этой моей надежде, я обращался к ней всем своим живым существом и уверял себя: полно, ведь это же не явь — и лихорадочно пытался утвердиться в этой надежде, в этой мысли, утвердиться и вырваться из леденящего душу сна; и я научился прерывать его. Я просыпался среди ночи с гулким сердцебиением, измученный, истерзанный страданиями, с иронией и всерьез потом думая, как бы вот так вдруг не кончиться от разрыва сердца иль не лишиться, к чертовой матери, рассудка... И за что только мстило мне больное мое воображение!.. Были счастливые ночи, когда мы просыпались одновременно с бродяжкой: ее будили какие-нибудь милые, совсем, по мне, пустячные тревоги. И мы искали друг подле друга успокоенье и находили его. Я был насмешлив к ее бабьим страхам. Я прижимал к себе теплую, покойно засыпающую бродяжку. Она была трепетной и очень для меня земной...

— Знаешь,— помолчав, сказал я,— скоро начнется вечерний жор. Рыба, наверное, будет клевать...

Я привлек жену к себе, снял вдавившуюся в ее покрасневшее плечо былинку, подергал неловко за бретельку лифчика.

— Я непременно буду ловить сегодня. Может, повезет, а?..

— Может,— рассеянно сказала бродяжка.

Она фукнула на упавшую на ее лицо прядь волос.

— Уж ты не обижайся,— попросил я. Она снова фукнула и сказала с досадою:

— Всегда у нас так — ни с того ни с сего взорвешься, нагрубишь, испортишь и себе и мне настроение и потом извиняешься. А в чем я виновата?

— Ну не обижайся... Ни в чем, наверное, ведь ты знаешь.

Да, мы хотели простой скромной жизни. Да, мы приучали себя быть удовлетворенными малым, быть снисходительными и уступчивыми. Но увы, увы!.. Помимо нашей воли на свете было слишком много такого, чему мы в силу человеческой сущности никак не могли уступать.

...А в природе становилось совсем уж покойно. Не стало быстрячков, в которых нравилось дробиться солнцу, и вся река была темной, и вся река была гладкой. Она плавно текла и у той склизкой коряги, которая прежде поднималась из воды и неустанно в нее опускалась — словно бы что-то там дышало, по-младенчески торопливо и сладко. И пролетел поздний шмель, и вылетел на промысел комар, зорянки запели и иволга, и пришло по воде с низовья мычанье далекой коровы, и зажглась в реке первая звезда, и я, подняв голову, стал искать ее отражение на небе. А в ольхах над водою, в которых днем щебетали два зяблика, пел уже соловей.

Бродяжка осторожно пошла берегом послушать птицу, и уже без нее я поймал на выползка килограммовую щуку-травянку. Как ни удивительно, но на этот раз я не прозевал удар рыбы и сделал все как следует. И я посадил щуку на отдельный кукан и пустил ее в воду. Вернувшись, бродяжка спросила: «Какова добыча?» — села у самой воды на корточки и стала рассматривать травянку. Щука беспокоилась и плескалась у берега.

— Вот,— ужасно горделиво сказал я,— видишь, какая попалась красавица!

А щука все время плескалась. Щука хотела жить, но ничего не могла поделать.

По обыкновению я просыпался ночью, чтобы укрывать . мою бродяжку одеялом. И всякий раз по нескольку времени лежал не засыпая. Ночь была светлой, и соловей пел непрестанно у нашей палатки, и невозможно было подкрасться сюда, не оборвав его песню. И если бы он умолк ненароком, мы, наверное, проснулись бы разом. …………………………………………………………………………………………….

А среди ночи явилось — скорее ощущеньем и знакомой болью, чем ясной мыслью: «Ну, щука не может, но ведь мы-то научиться обязаны...» …………………………………………………………………………………………….

И на рассвете — с надеждою и утешением: «Но говорят же на земле, что утро вечера мудренее... Нельзя не жить будущим...»

Да святится имя твое, Утро. 1967