И если говорить о последующей художнической (да и духовной) эволюции Мурильо, то она, в двух словах, заключалась в том, что, работая, он постепенно, но неуклонно смягчал это жестокое противостояние, смешивал свет и тень, так что они пронизывали друг друга, небо как бы нисходило на землю, а в людях начинали сквозить ангелы.
Всю жизнь он был преимущественно церковным художником (оставляя в стороне цикл знаменитых картин, посвященных севильским детям). Для севильского городского собора и церкви Санта-Мария-ла-Бланка он писал «Поклонение пастухов», «Непорочное зачатие» и другие сцены из жизни Богоматери, «Брак в Кане Галилейской», многих святых. Несколько раз он писал «Святое семейство» (одно из них — на нашей репродукции), трактуя этот сюжет с подобающим благочестивым трепетом, но и с той чисто бытовой достоверностью, какую трудно объяснить чем-либо иным, кроме глубоко личного переживания христианской мистерии, наполняющей собою и придающей смысл каждому мгновению жизни верующего. Посмотрите, он написал Младенца Христа играющим,— той же почти младенческой радостью о Боге-Отце, играюЧцем со своими детьми, проникнуты все его религиозные картины. В живописном отношении к середине 1650-х годов он вышел на простор абсолютной самобытности. Фигуры, на его полотнах погружены в потоки сияющего света, выражение сладостного блаженства разлито на лицах. Люди у Мурильо больше не отделены от Бога страшной непостижимой гранью, они причастны и подобны Ему.
Что рассказать о жизни Мурильо? Мы уже говорили, что известно немногое. В 1650-х — в начале шестидесятых годов он был богат и прославлен, жил в доме с роскошным садом, Севилья обожала его. В 1664 году скончалась жена Мурильо, и эта смерть положила конец его безмятежному существованию. О глубине и безысходности его горя можно судить хотя бы по тому, что целых два года он не прикасался к кисти. Потом он оставил свой дом и поселился в монастыре капуцинов, хотя едва ли принимал постриг. В монастырь постриглась его дочь. Сын стал священником. Потом Мурильо вернулся к живописи и за оставшиеся ему годы написал больше, чем за всю прошлую жизнь, Он жил степенно, уединенно. Правда, попытался было учредить в Севилье художественную академию, потратил на ее создание уйму сил, но, увы, ничего не удалось сделать. Слава его была так велика, что из Мадрида пришло приглашение: ему предлагалось стать придворным художником. Он отказался; когда-то в Мадриде он краем глаза увидел королевский двор и тогда же сказал себе, что никогда не станет придворным. Много сил отнял у него цикл картин по евангельской притче о Блудном сыне, может быть, самый совершенный его цикл, Участь человека со всеми его заблуждениями, гордыней и грехами он поставил под знак всепрощающей отеческой любви.
Единственным близким другом Мурильо был дон Мигель де Маньяр, в прошлом — распутник и убийца, послуживший прообразом для легенды о Дон-Жуане. Когда Мурильо познакомился с ним, этот человек глубоко раскаялся и все силы и средства (а он был довольно богат) употреблял на благотворительность. В делах братства Милосердия, основанного доном Мигелем, Мурильо в старости принимал близкое участие. В 1682 году много лет не покидавший Севильи Мурильо отправился в Кадикс — расписывать тамошний капуцинский монастырь. Поднявшись к своду по шатким подмосткам, он оступился, упал и через несколько дней скончался от ушибов. Тело было отправлено на родину, и вся Севилья хоронила своего художника. На могиле, как он завещал, поставили плиту с изображением скелета и латинской надписью: «Все живущее умирает».
В. АЛЕКСЕЕВ
