Главное место в его церковной живописи занимало прославление Богоматери. У Мурильо, пишет биограф, «Мадонна является в виде отроковицы или юной девы, стоящей или парящей в воздухе, среди облаков, и окруженной сонмом ликующих малюток, ангелов, нередко с лунным серпом или земным шаром под ногами, с неподражаемо переданным в позе и лице выражением девственной чистоты, кротости, молитвенного умиления и неземного блаженства... Мурильо поражает свободою, смелостью и силою, с какими его пламенное одушевление идеальными темами выливается в реалистические национально-испанские формы».
Реализм Мурильо, сочувственно и глубоко, с нежностью и состраданием смотревшего на повседневную жизнь и не гнушавшегося ею в искусстве, особенно заметен в его портретно-жанровых картинах, которые выглядят, конечно, скромнее, чем великолепные религиозные композиции, но ничуть не уступают им, а, может быть, и превосходят их по существу. Эстетика и вкус XVII века в Испании отводили жанрам Мурильо место на периферии его искусства — в них было все что угодно, только не большой стиль.
Их камерную прелесть, сочетание жизнеподобия с идеализацией, дающее острый эстетический эффект, по достоинству оценили в последующие столетия, особенно высоко — в XIX веке. У жанров Мурильо есть общее название — «Уличные ребятишки». Это дети севильских бедняков, проводящие жизнь на улице, беспечно-веселые в своих лохмотьях, с безотчетной грацией жестов и поз. Они играют в кости, считают монетки, должно быть, выпрошенные на ближайших улицах, предлагают прохожим цветы и фрукты или, сидя в декоративных развалинах, увитых плющом, поедают свой нищенский завтрак.
«Мальчик с собакой» из их числа. Наверно, и сам Мурильо был вот таким, если верна легенда о его детстве. В этом прелестном ребенке есть артистизм, вольнолюбие, доброта и лукавство — все то, что Мурильо бесконечно любил в севильцах. Эти портреты детей Севильи — признание в любви к ее жителям. И они, надо сказать, отвечали ему взаимностью. Его популярность в Севилье была необычайно велика. Простолюдины приносили ему последние гроши, чтобы получить картину или рисунок, и никто не уходил с пустыми руками, но денег от бедных он никогда не брал. Он был человеком самопогруженным, склонным к созерцанию. Бывало, так погружался в размышления, что как бы выпадал из времени. Его часто видели перед «Снятием с креста» в одной старинной часовне — там он любил размышлять и молиться. Однажды ключарю, подошедшему сказать, что уже ночь, Мурильо со слезами на глазах ответил: «Подождите, ведь Иисуса еще не сняли с креста». Единственным близким другом Мурильо был дон Мигель де-Маньяр, в прошлом — распутник и убийца, послуживший прообразом для легенды о Дон-Жуане. Когда Мурильо познакомился с ним, этот человек глубоко раскаялся и все силы и средства употреблял на благотворительность. В делах братства Милосердия, основанного доном Мигелем, Мурильо в старости принимал близкое участие.
В 1682 году Мурильо, много лет не покидавший Севильи, отправился в Кадикс — работать над украшением тамошнего капуцинского монастыря. Поднявшись к своду по шатким подмосткам, он оступился, упал и через несколько дней скончался от ушибов. Вся Севилья, одетая в траур, хоронила его на тенистом кладбище. На могиле, как он завещал, поставили плиту с изображением скелета и надписью по-латыни: «Все живущее умирает».
В. АЛЕКСЕЕВ
