<< все рассказы

Я не хочу, чтобы кто-нибудь обманывался, хотя бы и ненадолго, поэтичным названием моего рассказа, и поэтому я сообщаю сразу: Березвечье — деревня в трех километрах от белорусского города Глубокое; здесь в 1654 году Осип Корсак построил монастырь, который в 1941 году был превращен фашистами в концлагерь для советских военнопленных.

Помимо концлагеря в Глубоком были еще и еврейское гетто, и лагерь для цыган, а после сорок третьего из Югославии, Италии, Греции немцы привозили сюда убивать интернированных итальянских солдат. Общее число жертв фашизма на этом клочке земли превысило сорок тысяч...

Среди людей, согнанных фашистами в Березвечье для умерщвления, но по исключительной случайности спасшихся, был мой отец. И от него я впервые, еще мальчишкой, узнал об этом трагичном месте на земле.

Спустя многие годы я перебрался жить в Белоруссию, и вот теперь приехал в Глубокое, чтобы посмотреть город, посмотреть сохранившиеся монастырские постройки и скорбно постоять на Березвечском братском кладбище.

Немного освоившись, я очень медленно прошел пяти-верстовой дорогой от станции до Березвечья, прошел той горестной дорогой, которой проводили когда-то пленных.

Я увидел обыкновенные улочки небольшого города — сравнительно людные, в меру щербатые, с грузовиками и газиками, с лошадьми в санках, с собаками, курами и воробьями, с крохотным базаром в самом центре.

В костеле шла рождественская служба — было 25 декабря,— слышались орган и песнопение, на площади перед костелом стояли заснеженные возы и мотоциклы приехавших издалека людей. И я вспомнил, что нынче не только у этих людей, но и в природе великий праздник, праздник Солнцеворота, означающий прибавку света и, может быть, разума, как не переставал на это надеяться при жизни Пришвин.

За редким исключением дома вдоль дороги были постройки уже послевоенной, и совсем мало встречалось старых деревьев, лишь на станции стояли немало пережившие на своем веку ветлы и возле самого Березвечья — два или три тополя. Я хотел в первую очередь видеть все то, что многим тысячам людей было суждено увидеть в последний раз. Мы не можем себе представить насильственную смерть вообще — тут же она была явлением массовым.

Мне говорили, что в городе слышался стон, доносящийся из Березвечья в те часы, когда там давали так называемую пищу. У немцев в котел для пленных шли отходы кожевенного сырья, падаль, ядовитые рыбьи внутренности. В иные дни от пуль и отравления, от голода и холода умирало до тысячи человек. Большую часть узников концлагеря и зимою держали под открытым небом. Люди долбили в стылой земле ямки, пытаясь хоть в них согреться, и наутро примерзший к земле труп, не разорвав, невозможно было убрать.

Я не стану сейчас подробно говорить о фактах изуверства фашистов в Глубоком — даже один только перечень их слишком долгий и тяжкий. Это материал для исследования иного плана...

Теперь же я хочу сказать, что так или почти так я и представлял себе по рассказам отца монастырские постройки, обрыв к озеру и урочище на противоположной стороне,— все было на месте. В начале зимы сорок второго, когда озеро замерзло, несколько тысяч пленных — из тех, кто держался на ногах,— предприняли отчаянную, безнадежную попытку бежать — через проволоку, через полукилометровую эту озерную ширь, под пулеметами, установленными на сторожевых вышках. Разве были тут шансы уйти, остаться в живых?..

Получилось так, что в той стороне, куда они бежали, то есть в урочище, на другом берегу озера и как раз напротив монастыря, и были похоронены и они сами и большинство их товарищей по Березвечыо, двадцать семь тысяч человек...

В городе и в окрестностях много озер. Лед сейчас толстый, в четверть, наверное, по нему ездят на возах и машинах. Я и хотел приурочить свой приезд к первой половине зимы, к ледоставу.

окончание