<< начало
Окончание, с.2

На озерах ловят рыбу, несколько фигурок рыбаков видно и на льду Подлазного озера — это то, что подле бывшего монастыря. День нынче неяркий, горизонт близкий, на соснах лежит снег, сорока стрекочет и слышно дятла, и нежданно я решаю — если бы мне удалось вдруг забыться и кто-то спросил: «Живописна ль земля в Бе-резвечье?» — я все равно бы ответил: «Нет».

Приглядевшись и пооб'выкнув, я начинаю понимать, что не совсем так представлял себе все-таки монастырские постройки, озеро и урочище, что не хватает здесь чисто внешней печати, какой-то особенности, что ли. У меня с фашизмом определенные счеты, и я давно был готов ко встрече с Глубоким. Но человеку несведущему ничего не скажут эти монашеские дома, это озеро подо льдом, не увидит он в них ни скорби, ни праздничности.

Сюда привозили убивать людей, и было это для фашистов делом совершенно обыденным.

Мне было сейчас от роду тридцать три, столько же, сколько и отцу в сорок первом. И я хочу еще раз сказать, что благодаря только чистой случайности он остался в живых. Здесь погибли люди здоровые, ловкие, а у него была перебита нога. Возвращение к жизни было ошеломительной наградой за стойкость духа.

Я помню, как вскоре после войны к отцу приехал его товарищ по лагерю, но не Березвечскому, а уже другому, бывшему на германской территории, как пили они целый вечер вино, обнимались и плакали, как разругались наконец, как целовались снова. А я бегал для них в магазин и был полон гадкой обиды,— это только потом, позже я стал понимать, что обида была гадкая.

У них было много общего — оба даже работали шоферами, и им еще предстояло крутить свои баранки по двадцать с лишним лет.

Не знаю, уместно ли это будет сказано, но в 1921-м отец жил в Поволжье, а там в это время свирепствовали голод, тиф и чума,— он жил в детском приемнике.

Я ведь это к тому, чтобы еще раз напомнить, насколько хрупка человеческая жизнь...

Уезжал я из Глубокого поездом — снова хотел посмотреть дорогу, которой возили пленных.

Но прежде я еще раз побывал на Березвечском братском кладбище, на могилах замученных в гетто, посмотрел заброшенное, полувековой давности, еврейское кладбище, посмотрел оба кладбища, на которых и теперь хоронят. На одном из них, у самого входа, лежали польские солдаты — да, да, 1920 год, третий поход Антанты, поход белополяков — Глубокое до тридцать девятого было под Польшей. Клочок земли, многократно политый кровью. Никогда, быть может, в Глубоком не будет столько жителей, сколько в нем убито...

В станционном зале было много народу, некоторые спали — шел первый час ночи. На деревянном диване полулежала старая женщина с белыми грязными тряпочками в волосах и что-то непрестанно говорила. Люди, ненароком встречаясь с нею взглядом, кивали согласно головою и поспешно отводили глаза — и всем нам все было понятно. За женщиной, верно, кто-то приглядывал — она была в новых валенках с галошами и полушубке.

— Паразитом был,— бубнила свое женщина,— поли-циантом. Прискакали, значицца, в лесничовку — поклали усих з автоматов...

Она качала ногою и поджимала после всякой фразы губы и снова говорила с видом какого-то явного превосходства надо всеми, словно бы она что-то такое знала, никому неведомое. Из-за гула в зале я плохо слышал ее слова, но я понял, что она то и дело теряла нить своего рассказа. Какого, впрочем, рассказа и какую нить — говорила она скорее просто невпопад, но «полициант», «немец», «расстрелять» — эти слова с ее языка не сходили. Женщина катала по лавке хлебный мякиш и отщипывала от него по кусочку.

Я прислонился устало к круглой железной печи и прикрыл глаза. Я знал, что тридцать три — это возраст Христа, но я не смел думать о каком-либо забвении, о прощении, я перебирал в памяти имена тюремщиков и убийц: комендант концентрационного лагеря № 8 в Березвечье капитан 391-й охранной дивизии Франц Бот... заместитель коменданта — капитан Вик... заместитель коменданта — капитан Вильге... командир 391-й дивизии — генерал-лейтенант фон Монтетон. Вечное вам проклятие!..

1968