8 начале XV века Епифаний, монах Троице-Сергиева монастыря, писал а Тверь игумену тамошнего Спасо-Афанасиева монастыря Кириллу: «Когда я жил в Москве, там проживал и преславный мудрец, философ зело хитрый, Феофан, родом грек, книги изограф нарочитый и среди иконописцев отменный живописец, который собственною рукой расписал много церквей каменных — более сорока, какие имеются по городам: я Константинополе, и в Халкидоне, и в Галете, и в Каффе, и в Великом Новгороде, и в Нижнем. Но в Москве им расписаны три церкви: Благовещение святой Богородицы, св. Михаила и еще одна».

Этот Епифаний, монах, прозванный за свою ученость Премудрым,— замечательный агиограф, то есть составитель житий (им написаны жития Сергия Радонежского и Стефана Пермского), чудесный писатель, влюбленный в слово, мастер древнерусского «плетения словес» («Епифаний Премудрый,— говорил Алексей Ремизов,— из слов плел венки; слово ему цветы»). Именно благодаря ему о Феофане Греке мы знаем несколько больше, чем о других художниках Древней Руси. «Сей дивный и знаменитый муж,— писал Епифаний игумену Кириллу,— питал любовь к моему ничтожеству; и я, ничтожный и неразумный, возымел большую смелость и часто ходил на беседу к нему, ибо любил с ним беседовать».

Сопоставив свидетельства Епифания с множеством разнообразных косвенных данных, ученые сегодня считают наиболее вероятным, что Феофан Грек родился, скорее всего, в конце тридцатых годов XIV века (1340 г.) в Константинополе либо неподалеку от него. Он вырос и воспитался в самом сердце Ромейского царства (так называли на Руси Византию); Византия же находилась в ту пору в глубоком упадке; империя была накануне гибели. С исторической точки зрения этот факт был определяющим в судьбе Феофана Грека. При первых же шагах на поприще иконописца он столкнулся (не мог не столкнуться) с гипертрофией церковной догмы, углубился в дебри богословской премудрости, возможно, увлекательной для ума, но мало что говорящей сердцу верующего; повсюду ему напоминали о себе жесткая иерархия, мертвящий ритуал и то специфическое безумие, которым, как говорится, Бог поражает тех, кого решил покарать. Оговоримся: по характеру мысли, по мироощущению Феофан, разумеется, был и остался истым византийцем, более того — богословом византийской выучки (недаром Епифаний назвал его «философом зело хитрым»). И мы, по сути дела, не знаем, в чем именно заключался его конфликт с византийским укладом. Носил ли он политический, вероисповедный или творческий характер — как знать? Возможно, Феофан, чувствуя в себе мощные творческие возможности, просто задыхался в стране с ослабевающим пульсом исторической жизни. Факт же остается фактом: примерно в начале семидесятых годов Феофан, пользуясь современным термином, эмигрировал из Византии.

В. Н. Лазарев, написавший одну из лучших монографий о Феофане Греке, считает: существовали какие-то, неведомые нам, обстоятельства, позволившие Феофану возродить традицию эллинской свободы в церковной живописи,— традицию уже непонятную, а потому и нетерпимую в поздней Византии. «К великому счастью Феофана,— писал Лазарев,— его искусство было запоздалым цветком на иссохшей ниве византийской художественной культуры, таким же запоздалым, каким явились философия Джордано Бруно или гуманизм Шекспира, по отношению к эпохе Возрождения. С аналогичными процессами неравномерного развития постоянно приходится сталкиваться в истории.

Конечно, пришлось ему выбирать: в какую из частей христианского мира направить свои стопы, где именно найти применение своему дару? Он мог бы (как поступали многие) уехать в Италию, где вольно и бурно развивалась Генуя (счастливый и благодатный край). Но почему-то решил иначе — выбрал противоположное направление: уехал не на Запад, а на Восток. Епифаний упоминал Каффу,— там тоже работал Феофан. Каффа (точнее — Кафа) — это Феодосия в Крыму. Как долго прожил Феофан в Кафе, какие храмы расписывал — неизвестно. В сохранившемся и по сей день храме на феодосийском Карантине следов феофановой живописи нет. «Его» же храмы, надо полагать, не уцелели.

окончание