Следующим был Мусоргский. В феврале 1881 года Репин узнал, что добрый его знакомый и гениальный музыкант тяжело болен и дни его сочтены, Репин отыскал Мусоргского в Петербурге, в психиатрическом отделении Николаевского военного госпиталя, и там, в госпитальной палате, за четыре сеанса создал образ невероятной силы. Сквозь физический упадок спившегося человека в халате с малиновыми отворотами светился огонь неукротимого духа, гениальной мощи, которой, казалось, хватило бы еще не на одну жизнь. Несколько дней спустя Мусоргский умер. Критик Стасов привез портрет на уже открытую к тому времени Передвижную выставку, где экспонировался репинский портрет Писемского. Он же записал сбивчивый монолог изумленного Крамского: «Что этот Репин нынче делает, просто непостижимо! Вон посмотрите его портрет Писемского — какой шедевр! Что-то такое и Рембрандт и Веласкес вместе! Но этот, этот портрет (т. е. Мусоргского.— В. А.) будет, пожалуй, еще изумительнее... Этот портрет писан Бог знает как быстро, огненно — всякий это видит. Но как нарисовано все, какою рукою мастера, как вылеплено, как написано! Много ли на свете портретов с подобным выражением!.. да еще все в свету, от первой и до последней черточки, все в солнце, без единой тени — какое создание!»
Когда же (вскорости) Стасов опубликовал эти восторги, Крамской ужасно разгневался на него и даже отказался от некоторых выражений. Причина была проста — профессиональная ревность, ведь первым портретистом России считался тогда Крамской, и он совсем не хотел публично подрывать свою репутацию. И Репин, человек очень тактичный, несмотря на всю непосредственность натуры, тоже укорил Стасова в преувеличениях. Но про себя он, конечно, понимал, что никаких преувеличений не было. Достигая той высоты, какую Репин достиг с портретом Мусоргского, художник уже не сомневается в себе, и так называемая авторская скромность сохраняет значение лишь для внешнего употребления — пусть даже против воли художник ясно видит степень своего мастерства.
Вообще же скрытое соперничество Крамского и Репина за первенство в области портрета так и осталось навсегда скрытым, и о том, что оно все-таки было, кроме упомянутого эпизода говорит только тот факт, что как портрет Репина работы Крамского, так и портрет Крамского работы Репина несут на себе отпечаток скованности и наружной комплиментарности при сухости общего звучания, отнюдь не свойственной всем другим их портретам.
Потом (если называть лучшие) Репин писал портреты хирурга и педагога Пирогова, барона Дельвига — генерала в эполетах, с кольцами и дымящейся сигарой, многознающего умного сановника, который во время сеансов развлекал его передачей закулисных подробностей о жизни двора; а затем Фета, Стасова, Страхова, композиторов Бларамберга и Рубинштейна, поэта Фофанова — неврастенического юноши с вдохновенно поднятой головой на тонкой шее, актрисы Стрепетовой, баронессы Икскуль с вуалью, закрывающей лицо, и гибким станом — одной из блестящих петербургских дам... И все эти люди, совершенно непохожие и тем не менее имеющие то неуловимо общее, что и делает людей современниками, служат теперь для нас неисчерпаемым источником представлений о далеких от нас «глухих годах» России — России Победоносцева и Александра III.
Конечно, в сравнении с этими шедеврами «Отдых» (ГТГ) — портрет заснувшей в кресле жены художника Веры Алексеевны — смотрится достаточно скромно. Это камерный по мотиву и сдержанный по письму портрет. Репин написал его в 1882 году. Лучшее в нем — это трогательно-интимная интонация, светлая, чуть снисходительная нежность, которую внушает художнику спящая перед ним женщина с обличием девочки. Возможно, для Репина «Отдых» был чем-то вроде прощания с семейным счастьем. Ибо уже в следующем 1883 году Репин писал Третьякову: «У меня лично идут такие семейные дрязги, о которых бы я, конечно, молчал, если бы они не мешали мне работать... Ну, да это к делу не относится...» Вера Алексеевна была человеком слабым, с небольшим запасом душевных сил, полностью поглощавшимся детьми и домом. Ей, наверное, были трудны бурный темперамент, широкая общительность Репина, его любопытство к людям, пристрастие к новым впечатлениям, встречам, разговорам. Что ни год, Репин все хуже чувствовал себя дома. Все чаще, оставляя жену и детей, отправлялся путешествовать, возвращаясь, молчал и старался скорее уехать снова. Ставший неизбежным разрыв произошел в 1887 году, но это уже другая история.
В. АЛЕКСЕЕВ
