Впрочем, биограф едва ли прав, говоря о зависимости Фрагонара от Ватто и Буше. Сходство между ними, конечно, есть, но есть и различие, и оно важнее. Эротические фантазии и галантные празднества Фрагонар писал без лунатической меланхоличности Ватто и без кокетливой пряности Буше. Трезвость и душевное здоровье царили в его живописи. Как бы ни фантазировал Фрагонар, в его фантазиях всегда ощущалась прививка плебейского здравомыслия. Он знал цену всем этим купидонам, сатирам, нимфам и не очень-то принимал их всерьез. Ватто и особенно Буше полностью сливались со своим материалом. Фрагонар же сохранял осмотрительную дистанцию.
Очень важно, что эротизм и фантазии далеко не исчерпывали круг его живописных тем. Тематический и жанровый репертуар Фрагонара шире, чем у кого бы то ни было из французских художников его времени. Он писал бытовые сцены с моралистическим привкусом. Писал портреты (иногда — знаменитых, как, например, Дидро, людей), и в этих портретах был безупречным реалистом, ясно видящим и хорошо понимающим модель. Много и замечательно рисовал (его пейзажи сангиной — новое слово в искусстве пейзажа). Иллюстрировал Ариосто и Лафонтена. Он был общителен, открыт и любопытен; много читал, и ученые находят в его картинах сюжеты из книг
Руссо, Мармонтеля, мадам де Жанлис. Его интересовали природа, общество и человек, и он как сын своего времени смотрел на них достаточно беспристрастно — без фанатизма и без иллюзий, принимал их такими, какие они есть, и, в сущности, ничего не ждал от них. Это был взгляд поколения энциклопедистов с их эмоциональным холодком, скепсисом и внутренней свободой. И поколение признало Фрагонара своим художником. В шестидесятых — восьмидесятых годах он был чрезвычайно знаменит, богат и с удовольствием пользовался плодами успеха.
Как раз в эти годы и была написана картина, которую мы репродуцируем,— «Поцелуй украдкой». Ныне она хранится в Эрмитаже. Это очень характерная для Фрагонара вещь. Он как бы на грани бытового и фривольного жанра. Посмотрите, какая непосредственность и психологическая правда в лицах и позах таящихся влюбленных и вместе с тем — какая театральность и лукавая ирония. Фрагонар, далекий, вообще говоря, от того, что называется «поэтичностью», был тем не менее именно поэтом жизни как она есть — во всем своем мимолетном очаровании и комизме...
Начавшаяся в 1789 году революция резко переломила судьбу Фрагонара. Все, чем он жил до сих пор, перестало существовать. Распался круг друзей и заказчиков. Кто-то оказался в эмиграции, кто-то сложил голову на гильотине. Фрагонар обеднел. Разумеется, эпоха Фрагонара подготовила революцию, да и сам он не был ей чужд, если не в бытовом, то в духовном плане. И все-таки места я новом времени для него не было. Он понял и принял это с редким умом и достоинством. Он был еще не так уж и стар и мог бы, вероятно, еще работать, но в 1792 году положил кисть и больше не прикасался к ней. Вероятно, ему претило быть в двусмысленном положении какого-то обломка минувшего, какой-то живой руины, которую терпят по необходимости и даже оказывают лицемерные почести. Едва ли он одобрял жалкие попытки своего сверстника, художника Греза— мастера миловидных детских и девических головок — в той же манере писать портреты Робеспьера и Сен-Жюста. Он знал, что всему свое время. И до самой смерти в 1806 году, наблюдая небывалые потрясения во Франции и по всей Европе, сохранял спокойное и горделивое одиночество.
В. АЛЕКСЕЕВ
