<< все рассказы

Сами того не предполагая, мы нашли в Ясинях тишину и покой. Зимний сезон закончился, до открытия летнего оставалось более месяца, и в большом деревянном корпусе турбазы «Эдельвейс» мы жили одни. Здание было изящной и легкой архитектуры, в три этажа, с мезонином, и, как всякое жилье, построенное из дерева, располагало к жизни в нем. С обеих сторон шумели горные реки, Лазещина и Черная Тиса, которые, сливаясь, давали начало собственно Тисе. Просыпаясь по ночам, я подолгу вслушивался в этот шум,— очень похоже шумят леса к непогоде,— но потом привык. В Лазещине вода стремительно-чистая, она струится от подножий крупнейших вершин украинских Карпат Говерлы и Петроса, их северо-западных склонов, где таяние снегов равномерное. В Черной Тисе вода чаще мутная, ведь ее питают прогреваемые солнцем отроги противоположного хребта.

Здесь высокогорье, семьсот метров над уровнем моря. Не вызревают даже яблоки. Это земля еловых горных лесов, горного воздуха и высоких трав. Ночью на горы снова выпал снег, и поутру мы наблюдали, как в поднебесных лесах рождались облака. Вершины курились плотным белым паром, их не было видно, и этот пар сливался с облаками низкого неба без всякого перехода.

А всего лишь в тридцати минутах автобусом, в закарпатской долине, по границе с Румынией, Венгрией и Чехословакией, уже цветут сады и Тиса успокоительно бурлит в белых черемуховых берегах. На склонах гор, покрытых нежно-зеленой травой и освещенных мягким апрельским солнцем, возле остроконечных стожков прошлогоднего сена и темных, как бы рисованных, лубочных елей пасутся длинношерстые, с тонкими библейскими мордами овцы. Нам, приезжим северным людям, все эти контрасты непривычны и удивительны. Великий Бычков — географический центр Европы. В Рахове основное население составляют украинские горцы, рядом, в Солотвине — румыны, чуть подальше, в Хусте,— снова украинцы, а в Берегове и Виноградове — венгры.

В Солотвине, знаменитом своими базарами, которые собираются, как здесь говорят, со времен Македонского каждую пятницу, нам довелось ночевать. И мы видели, как из-за хребта выходила и тяжело опускалась на притихшую долину тяжелая туча, как все живое в природе — и на нашем берегу, и на румынском, в городе Сигете,— готовилось спешно к грозе. Туча зацепилась за хребет своим краем и разрешилась только над Румынией, живительный теплый ливень пополоскал румын. И потом, когда земля и небо и горы притихли и на обоих берегах стали зажигаться огни, из Сигета по сырому серому воздуху приплыл печальный удар колокола, зовущий к предпасхальной службе. Мы сидели на бревне во дворе солотвинского дома приезжих со стариком-румыном, истопником гостинички, курили мои гродненские сигареты и молча глядели на румынский берег. Этот старик, как, впрочем, все старые люди Закарпатья, все еще жил по прежнему довоенному времени, которое отличалось от московского на два часа. С не привычки к существованию этого «местного времени» я уже несколько раз попадал в положение презабавное ' Потом был Бычков, где подвыпивший дядька, заталкивая в глубокий карман портков бутылку, бросил в дорожную пыль авоську с хлебом; был стиснутый горами Рахов, где то и дело встречаются бабульки в повседневных гуцульских куртках, отороченных мехом и слегка украшенных цветными ленточками или нитками, где выносливые горные лошадки носят у глаз зеленые и красные крупные кисти, а в клуб приглашает такая афиша: «Судьба резидента. Новый ф. про шпионаж». Была какая-то придорожная харчевня, где в ожидании обеда трехлетний цыганенок курил на коленях матери сигарету, заливаясь от едкого дыма слезами. Был высокий беззубый старик в овечьей шапке, который искренне предлагал перебираться в эти края, если уж мне тут нравится.

Словом, на этой древней земле живут бок о бок люди мало двух десятков национальностей, здравствуют многие обычаи и традиции. Вот и сейчас, в гуцульской стороне, в колибе, построенной над летящей водой Лазещины, куда мы пришли с женою погреться после пешей прогулки к Говерле, поесть и написать письма, московское радио передает новости на венгерском языке — на языке наших милых хозяек Терезы и Лизы. Не знаю кого как, а меня это трогает, стареть, что ли, стал.

Колиба — шатровая деревянная постройка, хорошо стилизованная местными мастерами под старинные пасту-шечьи колибы, в которых укрывались в непогоду, спали, жарили на открытом огне баранину и пили молодое вино. Эти же мастера строили колибу и в Киеве, но уже несколько позже.

продолжение