<< назад
Окончание, с.4

Удивительное дело. Забираясь в горы, я встречался с людьми, не знающими и десятка слов по-русски. (Например, со старым человеком, которому пришлось служить в армиях всю его молодость и зрелые годы,— а по сути, жизнь! — служить в армиях, стерегущих все эти вечно «глобальные и единственные в своем роде» интересы государств, что приходили сюда, сменяя друг друга, хозяевами. Это были Австро-Венгрия, потом Чехословакия и, наконец, хортистская Венгрия. «Знать бы заранее, лучше бы не родиться».) Так вот, подчас я объяснялся с превеликим трудом, мобилизуя все мои скудные познания в мировых языках, но нигде я не чувствовал себя не только чужим, но даже случайным. Как и во многих наших деревнях, здесь принято желать здоровья прохожему. Дядька в автобусе, увидев в руках жены великолепные трутовики — буковый и еловый,— которые мы взяли для памятных домашних поделок, со знанием дела ощупал их и сказал:

— В этих — есть.

— Что — есть?..

— Этого я сказать не могу...— И загадочно засмеялся. Он был простенько, но чисто одет, этот человек, из кармана торчала «Литературная газета», и я подумал, что скорее всего он работает учителем в сельской школе.

— Но почему?

— Не могу,— нерешительно, точно колеблясь, сказал учитель.— Приедете на будущий год — тогда скажу.

— Господи, где же мы вас отыщем, если даже приедем снова?

— Это не беда — тут любой вам скажет.— И он показал взглядом на заинтересованно прислушивающихся к разговору пассажиров маленького автобуса, на этих лесорубов и пастухов.

— Может, это не для женских ушей? — шепнул я жене. Я решительно ничего не понимал.

— Ничего в них нету,— чуточку разочарованно признался вдруг учитель.— Кресало из напильника, кремень и сушеные трутовики заменяли нам в партизанах спички — вот, пожалуй, и все... Я хотел заинтриговать вас, да и приехать все-таки следует.

Вот и Тереза, узнав о нашем предстоящем отъезде, собирается проводить до автобуса. Сколько времени мы провели в колибе, у нее в гостях,— коротких два вечера!..

Чем все объяснить, я не знаю. Конечно, в странствиях подобного толка или отпуске, когда ты не издерган заботами, всякими неурядицами, которых с лихвой хватает каждому на его бедный век, когда ты видишь только землю, ее зверей и людей, когда тебя хватает на чужую радость и страдание, все для тебя светлеет, обретает смысл и приходит в какое-то равновесие. Равно как и сам ты добреешь для других. Но, согласитесь, было бы худо, если бы в этом и заключалось все.

Может быть, так: есть на свете долгий ряд непреходящих вещей и явлений. Горы. Травы. Дожди. Форели. Брендуши. Деревья. Косули. Дороги и реки. Сама планета Земля. И, наконец, венец всего этого — человеческая доброта.

А сейчас, когда я привожу в порядок эти несколько разрозненные записи, под окна моей минской квартиры прилетела с песенкой пеночка-весничка.

1971