Эту картину Казимир Северинович Малевич (1878—1935) написал в конце двадцатых годов, начиная третий — и последний — этап своего художнического пути.

Он был волевой и целеустремленный человек, всегда поглощенный текущими делами; ностальгия по прошлому была ему, наверно, чужда; например, его невозможно представить себе пишущим воспоминания. Но сразу нужно сказать, что значение пути, пройденного им в искусстве, было ему совершенно ясно; он хорошо понимал, что совершил переворот в представлениях о художественном пространстве, объеме, форме; знал, что пластические искусства «после Малевича» будут уже не те, что «до него». Кроме того, он был человек властный. («Это действительно вождь»,— заметил один из его учеников.) Он верил, что новации авангарда вписываются в социалистический проект переустройства мира, и считал, что имеет право на руководящее участие в нем. Он чувствовал себя на своем месте, когда в 1923— 1926 годах в качестве директора Государственного института художественной культуры в Ленинграде в немалой степени определял характер художественной политики в стране.

Тем больнее, должно быть, были для него события лета 1926 года: доносы в газетах, травля, проработки, наконец, закрытие Института. Власть однозначно показала, что с авангардистами ей не по пути. А он, прирожденный лидер, наставник, внезапно увидел себя в самой неожиданной роли — гонимого одиночки.

В этой мрачной, зловещей атмосфере Казимир Малевич, которому было почти пятьдесят лет, снова обратился к живописи.

Он практически оставил живопись вскоре после революции, убедив себя, что она исчерпана и должна быть преодолена. В первые советские годы занимался сценографией, дизайном. В частности, оформлял (как и многие другие) революционные праздники на площадях. Правда, в отличие от многих других, он был от Бога живописцем, и поэтому произнесенный им приговор живописи звучал с оттенком насилия над собой.

окончание