Кто-то из исследователей русского кубофутуризма заметил, что почти все родоначальники этого направления в поэзии и живописи авангарда были выходцами из низших, точнее — непривилегированных слоев общества. Крученых и Филонов — из крестьян, Маяковский — из мелкого чиновного дворянства, братья Давид и Владимир Бурлюки, Каменский, Малевич — из мешан. Только Хлебников и Наталья Гончарова принадлежали к родовитому дворянству. В мещанской семье в Тирасполе родился и муж Гончаровой — художник Михаил Федорович Ларионов (1881 — 1964).

В 1898—1910 годах Ларионов учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества сначала у Левитана, затем у Серова и Коровина, которым, судя по всему, доставлял немало хлопот, если не неприятностей. Как у Филонова и Малевича, в отличие, скажем, от Кандинского (называя крупнейших художников авангарда), у Ларионова отсутствовал, так сказать, ген «ученичества». Это был настоящий выходец из низов, упрямый, недоверчивый, дерзкий и самостоятельный, пуще всего, наверно, боявшийся быть обманутым и поэтому веривший только себе.

Правда, позднее, рецензируя выставку художников-футуристов «Ослиный хвост», лидером которых был Ларионов, поэт и критик Максимилиан Волошин подчеркнул, что какая-никакая, а школьная выучка у этих ниспровергателей все-таки была. «Это выставка «рапенов»,— писал Волошин.— Rapin — это художник-ученик, уже прошедший положительную науку о живописи и находящийся в периоде отрицательного изучения ее, сказывающегося в критике и насмешках над теми учителями, у которых он все же продолжает учиться, в грубоватых, но веселых пародиях, карикатурах, в красочном цинизме, в вызывающем ультрареализме. Рапен уже обладает всеми знаниями, которые ему может дать мастерская, и уже презирает эти знания. Но он еще не художник, потому что еще не вышел из мастерской и не прошел через шуточное, шутовское отношение к жизни. Рапен-ство — это известный, психологически необходимый момент в жизни почти каждого талантливого художника».

Однако не сразу и не вдруг Ларионов сделался ниспровергателем. В юности он много работал как пейзажист импрессионистического толка, был замкнут и самоуглублен. Он словно пренебрегал бесконечным разнообразием впечатлений, открытых художнику-импрессионисту, и с исключительным упорством разрабатывал только один мотив: писал цветущие деревья в палисадниках при разном, чаще всего — вечернем освещении. На этом примере «раннего Ларионова» можно почувствовать тот пафос самоограничения, который был свойствен многим русским авангардистам, несмотря на рекламную скандальность их публичных выступлений. Зыбкую неуловимость реальности старался закрепить Ларионов в ранних пейзажах, о ней же писал в стихах: Когда солнце падает и высокий загибается рог — на крышах домов абрикосовые деревья сквозят листьями в небе и яркие плоды как звезды. Вечерняя пыль сметает след горизонта. Проходящие женщины с ведрами воды кажутся кусками то только туловища, то только ног. Дрожащая вода в реке точно бесконечная газета и... ряд событий до того стремителен, что ничего нельзя разобрать...

Посылая эти стихи итальянской приятельнице в 1916-м или 1917-м году, Ларионов сопроводил их припиской: «Это ощущения ранней молодости, когда я был импрессионистом и любил безумно Верлена».

окончание