В 1913 году в московском полубульварном журнальчике «Жизнь» появилась фотография — художница Наталья Гончарова старательно и осторожно тонкой кисточкой вырисовывает цветок на щеке какого-то юноши из футуристов. Фото напечатали, чтобы позабавить публику: футуристические манифестации на улицах в то время гремели по Москве. Тут же репортер ехидничал, что нравы, слава Богу, смягчаются, вместо прежних свирепых дикарей приходят новые, которые, напротив, нежничают друг с другом...

Как ни странно, сам того не желая, репортер уловил действительно важную черту в душевно-духовном (скажем так) облике русских футуристов. Эти отщепенцы и бунтари, восставшие против «толпы», против рутины общественного вкуса и этикета, в частном общении, в своем кругу были, как правило, тонкими, даже нежными людьми, образуя совсем особое братство. Наталья Сергеевна Гончарова (1881—1962) в течение нескольких лет была как бы душой и хранительницей этого братства, внесшей в него сильное женственное начало.

Она была из родовитой дворянской семьи. Дочь архитектора, правнучка жены Пушкина. Училась в Москве в Училище живописи, ваяния и зодчества в классе скульптора Паоло Трубецкого. Почти не сохранилось свидетельств того, о чем думала, чему верила Гончарова к тому времени, когда, в первые годы века, она познакомилась и вышла замуж за художника Ларионова. Первые живописные работы Гончаровой — в своеобразном стиле русского импрессионизма, под сильным воздействием утонченно символической, музыкальной живописи Борисова-Мусатова. Казалось, в ней мало что предвещало будущую воительницу авангарда. Разве что какая-то особая истовость в живописи, желание дойти до конца, до самой сути, понять предмет, исчерпать его и создать заново. Да еще, пожалуй, ощущение своей неразрывной связи с русской национальной традицией (иконой, лубком, православной живописью, например, Васнецова), которую она не собиралась стилизовать, но хотела обязательно продолжить. Было ясно, что в движении к своим целям она не остановится на полпути. (Из этого упорства в достижении цели, не боящегося крайних выводов, из нежелания приспосабливаться, считаться с конъюнктурой, а проще говоря, из человеческой и художнической честности и вырос — по крайней мере, психологически — русский авангард. Дело было не столько в живописи, сколько — прежде всякой живописи — в людях.) Марина Цветаева позднее писала о ней: «Внешнее явление Гончаровой. Первое: мужественность.— Настоятельницы монастыря.— Молодой настоятельницы.— Прямота черт и взглядов, серьезность — о, не суровость! — всего облика. Человек, которому все всерьез. Почти без улыбки, но когда улыбка — прелестная... Как работает Наталья Гончарова? Во-первых, всегда, во-вторых, везде, в-третьих, все. Все темы, все размеры, все способы осуществления (масло, акварель, темпера, пастель, карандаш, цветные карандаши, уголь — что еще?), все области живописи, за все берется и каждый раз дает. Такое же явление живописи, как явление природы...»

окончание