Он встретился с Ахматовой случайно — в артистическом подвале «Бродячая собака» и был поражен ее обликом, который еще не определился в парижские времена: знаменитой челкой, неизменной шалью, воспетой Блоком и Мандельштамом, и вообще великолепным уменьем нести бремя своей внезапной славы, уже придававшим этой молодой женщине, его ровеснице, нечто царственное. Он сразу же попросил Ахматову позировать ему, она согласилась, и вскоре начались долгие сеансы в мастерской-мансарде на Васильевском острове.

Под самой крышей в грязном, шумном доме,
Где он, как чиж, свистал перед мольбертом
И жаловался весело, и грустно
О радости небывшей говорил.

Удивительно, на первый взгляд, что альтмановский портрет Ахматовой оказался полемически заострен против того ее облика или, если угодно, образа, который в ту пору был уже неотделим от нее и при встрече так поразил самого художника. Работая, Альтман как бы спорил с очевидностью и старался переубедить себя. И правда, где царскосельская осанка, смутность, скорбность? Где «пенье и слезы Ахматовой» (Хлебников)? Нет и тени плакальщицы и вещуньи. Альтман писал женщину футуристической эпохи, которой сродни урбанистический ритм; писал в ней уверенность в себе, здоровье, почти акробатическую гибкость фигуры. Как известно, в любом портрете есть свой подтекст и скрытая драматургия. И если можно только догадываться о мотивах, заставивших Альтмана переосмыслить образ Ахматовой, то все-таки следует сказать, что основания для переосмысления у него были.

Когда писался этот портрет, Ахматова жила в Петербурге одна, «покинув рощи родины священной и дом, где Муза Плача изнывала», иными словами — Царское Село и дом Гумилева. Наступил ее окончательный разрыв с Гумилевым, и начиналась как бы другая жизнь, и она испытывала чувство нового рождения, и, наверное, еще сама не представляла, какой она будет,— так, по крайней мере, заставляет думать этот мотив узнавания себя как бы заново, звучащий в стихах об альтмановском портрете:

Как в зеркало глядела я тревожно
На серый холст, и с каждою неделей
Все горше и страннее было сходство
Мое с моим изображеньем новым...

Это один из лучших портретов Альтмана, один из тех, в которых его эклектическое пристрастие к соединению несоединимого порождало неожиданный эффект. Если опустить лирический подтекст, то портрет Ахматовой — это типично светский портрет и вместе с тем — портрет авангардистский. В таком смешении стилей есть острота, есть и эстетическая оправданность. Называя портреты Альтмана «салонной популяризацией кубизма», критик В. Воинов был, наверное, слишком строг. Во всяком случае, они позволяют ощущать петербургскую атмосферу в канун войны и революции. Недаром же писала Ахматова:

Теперь не знаю, где художник милый...
Но чувствую, что Музы наши дружны
Беспечной и пленительною дружбой,
Как девушки, не знавшие любви.

Альтман прожил долгую, едва ли очень счастливую жизнь. В годы революции стоял на самом левом фланге «изофронта», лепил Луначарского и Ленина, потом работал художником в Еврейском театре, с труппой которого поехал на гастроли в Париж и там остался в странном статусе полуневозвращенца, в середине 30-х вернулся в Советский Союз. В разные годы он то провозглашал конец живописи, то снова со страстью писал портреты и пейзажи. Как бы их ни оценивать, они не отвечали канонам сталинского соцреализма и как таковые были не ко двору. Главным образом Альтман оформлял театральные спектакли. Умер в Ленинграде в 1970 году.

В. АЛЕКСЕЕВ