<< все рассказы

Итак, спустя почти тридцать лет я снова был в Рослав-ле на Смоленщине, где мы жили перед войной, и все то, что порознь приходило ко мне все эти годы — воспоминания детства и видения, далекие мысли и ощущения,— явилось сразу. Я сразу вспомнил все, что причудливо задержалось когда-то в памяти шестилетнего мальчишки. Молодая мама, сад, в котором спал отец, ручей на светлых камешках под кручей, смерть брата, яйца голубей, инфекционная палата (скарлатина), котенок, гончий пес, первый привод в милицию (заблудился), ограда церкви, поле ржи и васильков, глухая ночь, тревожный брех собак, созвездие Большой Медведицы, бомбардировщик немцев, теплушка, стук колес, зенитный пулемет на крыше — мир многокрасочный и бренный...

Конечно, все было прежде просторней, выше и длинней — улицы, кусты, заборы, люди. Бог знает, какие измерения все же истинные: доживи до дряхлых лет — и снова станет круче, чем теперь, гора, и расстояния увеличатся.

Оглушенный новизною и внезапным чувством детства, я спрашивал дорогу, но очень скоро пообвык.

— Эй, товарищ гармонист! — остановил меня веселый человек на перекрестке.— Я извиняюсь!.. Где автобусная остановка? — С пьяных глаз он принял за гармонь мою сумку, висевшую через плечо.

Я проводил его к автобусу, думая, что, возможно, он знал моего отца и знал мою мать — ведь город, в сущности, маленький, отвоевались люди — и живые вернулись назад. Вон и вышка стоит, и ветер надувает на ней белый крохотный парашют,— что-то я не видел в других городах действующих парашютных вышек, чисто рославльская традиция...

Я многое нашел: мост, под которым бежали по-прежнему пахучие темно-зеленые поезда, Спасо-Преображенскую церковь, краеведческий музей (все в том же здании)— каменные топорики и наконечники стрел, улицу Кирова, ручей на драгоценных ярких камешках, улицу Низенскую. Но ни один из тех домов, где мы снимали комнату, не уцелел, ни бревнышка не осталось — и у домов свой век. Я поднялся в гору, там прежде кончался Рославль и были васильки, а в сороковом — или тридцать девятом? — на краю поля горел амбар, и мы всей улицей бегали глядеть. Пошел со странной надеждой сыскать головешки...

А на площади у сквера, на самом людном месте, все так же стояла лотошница, но очевидно другая, в прежнее время она сама сюда бегала. И не было красных и желтых сладких петушков, и не было со мною Коли-сопатого, товарища по детсаду, милого человека, который разжился когда-то сломанным фонарем «летучая мышь» и с которым мы всегда и всем делились по-братски — лизали по очереди петушков, целовали в волосы девчонку Веру в коридоре...

Что еще рассказать?.. Я понимаю, что вот так можно бесконечно долго бередить память, да к чему?.. Описание жизни любого человека, тем более его детства, будет наверняка интересным, если все здесь будет сделано достаточно хорошо. Но я не хочу ставить опыта над своим умением и испытывать твое терпение, добрый человек, и, жалея время, оставляю все это при себе. Точно так же, как большинство людей, безгласно и безропотно, уходят навсегда со своей собственной памятью...

1969