О «Крестьянской семье» на нашей репродукции— картине 1915 года — Александр Каменский писал: «В центре — три фигуры (отец, мать, дитя), в облике которых сплетены жанровые черты, далекие иконные отголоски, фольклорная сказочность. Во взглядах и жестикуляции этих фигур очевидно тихое, просветленное изумление перед тем, что их окружает. И естественно: ведь это не какой-то ординарный сельский вид, а своего рода легенда о мироздании. В ней участвуют персонажи-животные, дивные растения и цветы, блистающие своими гранями кристаллические формы, красочные плоскости. В изображении нет ни одной самомалейшей паузы; любой миллиметр холста заполнен ясно узнаваемыми или загадочными деталями. К слову сказать, такая заполненность — непременное свойство всех картин Филонова. Он не мыслит пустого пространства, для него всякая частица бытия, будь то не только малая' былинка, но и лучик света или «разорванный ветром воздух»,— живой сгусток материи. Все живет, все дышит, все соотнесено с некими высшими силами сущего! И на всем лежит печать изумляющего и потрясающего душу первооткрытия!»

У этой картины есть и второе название — «Святое семейство», а это значит, что своих крестьян Филонов мыслил в рамках христианской мистерии. Но из этих рамок он и вырвался — вперед, в пространство, над которым не тяготеет старый христианский закон. В ликующей и дерзающей живописи Филонова резким диссонансом выглядят его люди с их подчеркнутой рахитичностью, уродливостью истощенных фигур. Наверное, он видел в них «ветхих» людей, подлежащих спасению-преображению в процессе творческого усилия, который считал сопричастным творящим силам самого Космоса. Утопия, конечно, но ею был пропитан весь авангард.

Два слова о последующем пути Филонова. Он неуклонно шел в направлении беспредметной живописи и свою работу называл «первой мировой революцией в психологии художника и искусства». Великий отрицатель времени, он старался предельно насытить смыслом точку, пластический эквивалент вечного «мгновения». Октябрьскую революцию он принял как канун, рубеж, за которым «все будет новое», и не отступал от своей веры, как бы жестоко ни била по ней действительность. Было в этом величие, была и слепота.

Его перестали выставлять, отставили от преподавания, оставив ему место на социальном дне. А он уже в 1935 году писал (для самого себя, в дневнике!) на жаргоне комиссаров первых лет революции: «Класс, вооруженный высшей школой ИЗО, даст для революции больше, чем деклассированная куча кремлевских придворных изо-карьеристов. Правое крыло ИЗО, как черная сотня, выслеживает и громит «изо-жидов», идя в первых рядах советского искусства, как при царе оно ходило с трехцветным флагом. Заплывшая желтым жиром сменовеховская сволочь, разряженная в английское сукно, в кольцах и перстнях, при цепочках, при часах, администрирует изо-фронт, как ей будет угодно: морит голодом, кого захочет, объявляет меня и нашу школу «вне закона» и раздает своим собутыльникам заказы». И как ни печально об этом говорить, Филонов, вероятно, так и не увидел ничего, кроме поверхностного сходства с «черной сотней» в сталинском государстве, с планомерной жестокостью губившем его.

В. АЛЕКСЕЕВ