Удивительно порой, как в общении с ребенком мы не готовы к его неожиданности и сложности, не умеем прочесть в его поступке истинное содержание! Может быть, как раз потому, что обращаемся, а не общаемся с ним, учим его, а поучиться у него не хотим? «Он быстро устает», — говорит мать о своем восьмилетнем сыне. Его уже освободили от всего, кроме школы, а он все устает и устает, даже больше, чем раньше. Но вот он второй час у меня в кабинете: играя «в школу», сделал уроки, потом обыграл меня в шашки — и ни тени усталости. Знаю от матери, что школу он не очень любит, уроки дома делает подолгу, а потом слоняется, «ищет пятый угол», потому что гулять уже поздно. Значит, не нравящееся дело и безделье для него тяжелее самого тяжелого труда. «Оказывается, ему уже что-то нравится — не нравится. Вырастет, будет выбирать, а пока выбираем мы», — сказал мне один решительный отец, когда его сын отказался идти в девятый класс математической школы. Но почему нам не позволить ему выбрать то, что нравится, и самим не выбрать то, что он будет делать легко, радостно и уже потому — хорошо?
«Неласковый, — жалуются родители первоклассника, — от поцелуя бежит, как от огня». А он так же ласков, как все дети его возраста, не больше и не меньше. Но в доме пятеро взрослых, и все стремятся поцеловать, потрепать по щеке, погладить — и не по одному разу, и в любой момент, даже когда он занят уроками и когда играет.
Нам нравится, когда дети благополучны, правильны? Меня, врача, такая благополучная правильность настораживает своей безликостью. Часто прошу детей назвать три главных желания, которые они поведали бы доброму волшебнику. Один бойко выпаливает: «Велосипед, в зоопарк, машину». Другой робко: «Чтобы мама не болела... Чтобы я не боялся... Ну и все». Третий уверенно: «Чтобы все дети слушались родителей, чтобы хорошо учились, чтобы люди не болели».
Улыбаюсь про себя наивной непосредственности первого. Задумываюсь по поводу второго: робок и застенчив по характеру или мучает его что-то (что?), отчего-то (отчего?) не уверен в себе, не хватает ощущения надежности жизни? Такому нужно помогать. Желания третьего правильны, но это не его желания — не выношены, не выстраданы им, слишком правильны, общи и безлики. Просто стремится понравиться мне или скрывает что-то (дурное? очень личное и болевое?)? И мне с третьим труднее всего: он не идет на общение, а лишь имитирует его, отгорожен, закрыт. Но что настораживает больше всего? Он такой же дома и со сверстниками, а родители не видят в этом ничего особенного. Они искренне принимают это псевдообщение за общение, их это вполне устраивает. А я вижу вместо детского, живого лица лист бумаги с аккуратно написанными на нем правильными словами. Но ведь есть же и лицо! Не может его не быть!
Должен признаться, что, в отличие от некоторых моих коллег (и читатель это, вероятно, почувствовал уже), я не думаю, что в ребенке всё (здоровье, болезнь, привычки, жизненные позиции) — только от родительского воспитания, которое якобы может неограниченно свободно манипулировать развитием ребенка. (Справедливости ради надо сказать, что «открыто» никто этого утверждать не возьмется.) И все же от этого воспитания в значительной мере зависит, пойдет ли развитие ребенка по пути формирования душевного и нравственного здоровья, будет ли реализовано в личности богатство врожденных задатков, в какой позиции по отношению к миру и людям он окажется. Воспитание — не диктат и не диктант. Это паритетное общение партнеров, поведение которых — сложный ансамбль врожденного и приобретенного, всеобщего и индивидуально-уникального.
Единственный, вероятно, рецепт общения взрослых и детей в семье — счастье. Оно — лучший воспитатель. «А счастье, — сказал мне один мальчик, — это когда тебя любят те, кого ты любишь». Дети дарят нам счастье с безоглядной щедростью, они нас любят. Наша же к ним любовь — не просто чувство или мысль, а осмысленное чувство и прочувствованная мысль. Игрушек, еды, одежды, ласки даже может быть слишком много. Счастья слишком много не может быть, его может быть только слишком мало.
В. КАГАН
