<< начало
Окончание, с.2

Она очаровывала, эта неведомая сторона, и я изъездил весь русский Центр, Урал, побывал в Казахстане и Средней Азии, работал на угольных щахтах, медно-никелевых рудниках, на фосфоритах, а потом — на каменоломнях Орловщины. На Орловщипе неподалеку от моего карьера — в сорока верстах по Екатерининскому шляху — оказались Ливны, город, в котором однажды перед войною жил и работал Паустовский. И я поехал в Ливны, я хотел послать оттуда Паустовскому кусок ноздреватого желтого известняка в подарок, но постеснялся. Здесь, в глуши, мы, случалось, неделями не видели газет, и вот я заволновался: жив ли Паустовский — ведь он уже тогда тяжело болел. И успокоился лишь после того, как в «Литературке» встретил крохотное письмо за несколькими подписями, среди которых стояла и подпись Паустовского; кажется, это было одно из коллективных писем в защиту Тарусы.

Что было потом?.. Попробовав себя на многих разных работах, я утвердился постепенно в мысли, что единственно желанным для меня занятием может быть только живопись природы. Но я утвердился постепенно и в мысли, что предмет внимания не следует искать бог знает где, что «собственная, единственная в своем роде, неповторимая короткая жизнь» есть первооснова всей работы литератора. А ведь это уже вело к непременному противопоставлению подлинности «своей души, своего личного опыта дешевой лигатуре заданной темы» (Пришвин).

Да, жизнь оказывалась намного сложнее и жестче, чем представлялось прежде. Она была не по ту сторону радуги, а по ту сторону созерцательности и прекраснодушия.

...Я много раз говорил себе, как говорил и теперь, следуя Сретенкой, что можно, конечно, оставить город, суэцкие каналы и тяжелые сны, можно уехать насовсем туда, где будешь чист душою. Зачем тебе все это, уговаривал я себя, поезжай на природу. Найдешь себе свою Мещеру или Дунино, язык зверей ты знаешь, и твой всякий день будет начинать петух, и будешь безбоязненно пить воду, что сбегается в следок савраскиного копытца. Может кому-нибудь и взбредет в голову назвать все это идиллией или еще как, но ты-то ведь будешь твердо знать, что это и есть жизнь в согласии с землею...

Я шел Сретенкой, короткой московской улочкой, и грустно усмехался — вот потешил себя мечтами, потешил воспоминаниями. Ведь знаю же совершенно точно, что в это наше поспешное время никуда мне насовсем не уехать. Не уехать, если все то, о чем твердишь, тебе по-настоящему дорого, дружище.

И вот потому я знал, что прежняя моя милая Сретенка и первое послеинститутское время, желтый известняк-ракушечник и теплые дожди при радуге, равно как и манящая Мещера, навсегда останутся как дивная память о чем-то светлом и невозвратном.

1968