<< все рассказы

Купальской ночью
Выпекли ведьме очи,
Каб в ночи не ходила,
Каб росы не сбирала,
Каб в печи не сушила,
Каб в жерновах не молола,
Каб каши не варила,
Каб детей не кормила,
Каб ведьмят не плодила.
(Народная песня)

Безмятежные июльские дни... Время покосов, липового меда, ягод и боя перепелов.

На Комаровском базаре старики и старухи продают подвялые кустики земляники, черники, первые пучки целебного зверобоя, чабреца, мяты и кипрея. В грибных рядах появляются все чаще маслята, лисички, подберезовики и шампиньоны.

Душно в городе и душно в поле. День нескончаем, светел и сух, ночи теплые, и самая ленивая вода в реке.

Безветренно. Пылит дорога во ржи, в лесу слышна последняя кукушка.

В лугах мечут стога. Возят сено с лесных дробных покосов, раскладывают по дворам.

В оврагах и заросших кустами отвершках подсыхает земляника.

Во второй раз в году садятся на яйца мухоловки, горихвостки и воробьи.

Покойно и мирно, и воля расслаблена, все преходящее потусторонне и не тревожит.

В июле — Аграфена-купальщица, Самсон-сеногной, Иван Купала, рыбаки Петр и Павел, в июле — Свантовит и Девона. В деревенской лавке молодые парни подозрительно рассматривают наклейки фруктовых вин:

— Какая в них... убойная сила?

— Четырнадцать градусов,— усмехается продавщица. Облака белые, купавые, отчего и празднику вышло название — купала...

С глубокой старины все летние свадьбы приурочивались именно к этому дню. Здесь все поспешествует любви — солнышко, вода, травы и теплые ночи.

Сотни лет боролось с народной традицией духовенство — и ничего не смогло поделать. Вот что сказано о Купале в «Стоглаве», книге середины шестнадцатого века:

«...о Иоанне дне... сходятся мужи и жены и девицы на нощное плещевание, и на бесчинный говор, и на плясание, и на скакание, и на богомерзкие дела, и бывает отрокам осквернение и девам растление...»

Но это — в «Стоглаве», в догматическом своде. А человек всегда восставал против догм.

Не случайно наибольшая рождаемость первенцев всегда приходилась на конец апреля и май.

Солнце клонилось к закату, когда Митька ехал деревней на своем «Беларусе» за последней копешкой сена. В лесу его ждали дед Иван и молодая бабенка Полина.

Подле магазина, на бревнах, уже собиралась улица.

Митька догнал Лену, студенточку-медичку на каникулах. Прежде он учился с ней в школе.

— Садись, подвезу,— тормознул Митька и высунулся из кабины без всякой, впрочем, надежды.

— Куда же я сяду, Митька? Кабина твоя грязная, и сам ты мазурик.

— Это ничего,— ответил Митька и грязной ветошью провел по сиденью рядом с собою.

Ах, не по зубам была девочка — чистенькая и милая, и глазки большие и серые. И все, наверное, знает, и все понимает, насквозь тебя видит — и душу твою, и тело,— чему их там учат, как не этому? Боялся медичек Митька.

Лена, однако ж, колебалась. Может, не колебалась, но стояла она на месте и иронически улыбалась. Немного подкрашенные ее волосы были рассыпаны на плечах, и Митька сверху нечаянно увидел полоску незагорелой молочной кожи по вырезу платья. Сама она была тоненькая, рука у нее — детская, короткое бежевое платьице схвачено в талии крупными кольцами под бронзу. Воздушная была девочка и печально-нежная.

— А мы вот как,— решился вдруг Митька и достал из-за рейки над головой ломоть черствого хлеба в газете. Ломоть сунул обратно, а газету на сиденье ладонью расправил.

продолжение