<< назад
Окончание, с.3

Они грызли морковь, молча глядя на темную воду и прощальную полоску вечерней зари. Проступали звезды, и поднималась полная, но совсем неяркая луна. Где-то одиноко бил перепел. Лягушки умолкли. С сенокоса веяло душным запахом отошедшей травы, и острой сыростью веяло от реки. В деревне брехали собаки, и доносилась изредка гармонь.

Все это и называлось простым и емким словом — жизнь.

И Митьке еще предстояло непоправимо что-то терять или, в лучшем случае, терять на время, когда приходит в сердце глухая, первобытная тоска, с которой ничего невозможно поделать. Может, его ожидало это уже на следующее утро.

...так и я терял однажды...

Я все мог — как джин Маймун разрушить город или построить дворец, не мог только справиться с чем-то слепым, немытым, доисторическим, не поддающимся пониманию и забирающим у меня в с е. Я метался, как загнанный зверь с перебитым хребтом, я рвался к телефонным автоматам, с лязгом пожирающим монеты, к троллейбусам, такси — и все решительно было против взбунтовавшегося естества. И тускло освещенные бетонные лестничные марши, и колючие кнопки дверных звонков, и время, и общественный суд, и смирительная рубашка благоразумия.

Я звонил, чтоб только услышать ее дыхание.

— Плачешь ли ты?

— Плачу, но только с радости.— Где-то там, далеко, на расстоянии многих — бесконечных! — световых лет она пожимает плечами.— Ненавижу себя за эту слабость...— Молчит и горестно вздыхает.— А в тоске и безысходности я вою.

Инфантильная, тайная, преступная любовь...

А до фотонных ракет — о господи! — еще далеко...

Митька пригнал свой трактор уже под утро — пропели вторые петухи.

Он не стал заходить в хату, достал из-за рейки ломоть хлеба и полез на сеновал.

Скоро должна была встать мать к корове.

Дорогою из леса шли к деревне дед Иван и Полина.

— Эй ты, жених сморкатый! — позвала Полина, остановившись у плетня.

Митька молчал.

— Хахаль сопливый!..— продолжала успокаивать свою горячую душу Полина.

— Чиво тебе? — уныло спросил наконец Митька и показался в чердачном окне.

Белобородый дед Иван опирался на палку и был как святой.

Полина, заложив руки в бока, была как сам сатана В бабьем обличье.

— Лезь сюда,— сказал ей Митька.— Лезь, узнаешь, какой я сморкатый.

— Это на такую-то кастрюлю,— искусно изумилась Полина, обхватив руками крепкие бедра,— такой-то кусочек мяса?! — Она выставила вперед полмизинца, презрительно плюнула и пошла. Пожалуй, она сказала в краткой форме все, что хотела. Двадцатый век как-никак, энергичные мысли и телеграфный язык.

— Вали, вали,— лениво сказал Митька ей в спину. Дед Иван поплелся следом.

Кричали петухи. Вздыхала внизу корова.

Митька спал, как сказано о том в «Стоглаве»,— я продолжу прерванную в самом начале рассказа фразу: «...и егда нощь мимо ходит, тогда отходят к реце с великим кричанием аки беснии, умываются водою, и егда начну! заутреню звонити, тогда отходят в домы своя и падают аки мертвии от великого хлохотания».

Но Митька, впрочем, всегда крепко спал... Он не прикоснулся этой ночью к великому и прекрасному таинству, тут был еще какой-то порог, через который он не мог переступить: не прорастает незрелое зерно, как бы земля, солнышко и вода ни были к нему благосклонны. Не затрубил еще Митька, как горячий олень по осени.

Вставало солнце. Сегодня был брачный день света и воды. А до сих пор, с самой зимы, шла воображаемая любовь между светом и водою, как между женихом и невестою. И будут сегодня браку этому и птицы, и деревья, и травы, и звери радоваться.

1969