Письма Ван Гога к Брату Тео — это настоящий эпистолярный роман, писавшийся на протяжении десятилетий, история горения души, напоминающая самосожжение. Вся жизнь Ван Гога в Голландии до 1886 года, а затем — после полутора лет совместной жизни с братом в Париже — с 1888-го и до конца проходит перед нами, описанная им самим. Повторим: Ван Гог был равен себе всегда, в каждом поступке и каждом жесте, и уже первые боринажские рисунки, сделанные им, были по-вангоговски неотразимо гениальны. Однако наивысшей интенсивности его гений достиг в послепарижский период, в последние полтора года, когда, избегая в общем-то чуждой ему шумной художественной богемы, он уехал на юг Франции, в Арль. Странное впечатление: никогда не учившийся живописи систематически, Ван Гог в письмах Тео ставил себя в положение как бы вечного ученика, которому еще только предстоит научиться тому-то и тому-то, он превозносил до небес художников, не идущих ни в какое сравнение с ним, и вместе с тем, каким-то неявным образом, мы видим из этих писем, что он нисколько не сомневается в правоте и силе собственного таланта. Этот неуравновешенный, мнительный, часто — робкий человек говорил тоном власть имущего. Объяснение, может быть, в том, что в глазах Ван Гога талант художника — это не просто и не только талант; это способ свидетельствовать об истине. Вот уже кто, вероятно, не понимал, что такое «искусство для искусства». «Я так дорожу правдой и поисками правды,— писал Ван Гог,— что мне, в конце концов, легче быть сапожником, чем музицировать с помощью цвета».
В Арле окончательно сформировалась манера Ван Гога; все, что было накоплено за десять лет, хлынуло потоком неудержимой творческой мощи. Если вначале он писал в черно-коричневой гамме голландской школы, если в Париже усвоил уроки импрессионистов и его картины сделались светлее и ярче, то в арльских работах от воздушности импрессионизма не остается и следа, живопись Ван Гога снова становится тяжелой, земляной, плотной; зато интенсивный свет — жгучее солнце юга — буквально слепит глаза, звучание цвета напрягается до крика, форма предметов и человеческих лиц искажается, расплавляется и плывет, накаленная страстью, овладевшей мастером. За несколько месяцев в Арле Ван Гог написал «Ночное кафе», «Подсолнухи», «Красные виноградники», «Спальную Ван Гога», «Арлезианку», то есть свои самые знаменитые и самые прекрасные картины. Кажется, мир на этих картинах одушевлен, люди, цветы, кипарисы и виноградники живут напряженной жизнью. Это прекрасный и странный мир, притягательный и непонятный, Трудно даже представить себе, что должен был испытывать человек, писавший такие картины, не давая себе ни минуты отдыха.
И срыв незамедлил наступить — Ван Гог оказался в лечебнице для душевнобольных. Через некоторое время, выйдя оттуда, он перебрался из Арля в Сен-Реми, потом поселился в Овере-на-Уазе. Он думал, что на его психику болезненно действовал юг с его жарой и мистралями, и надеялся, что на севере здоровье окрепнет. Тщетная надежда. Дело было не в климате — в нем самом. В нем жила неукротимая тяга достичь недостижимого, пробиться к бесконечности, и эта тяга была сильнее его самого.
Еще из Арля Ван Гог писал Тео: «Кончается ли все со смертью, нет ли после нее еще чего-то? Быть может, для художника расстаться с жизнью вовсе не самое трудное?
Мне, разумеется, обо всем этом ничего не известно, но всякий раз, когда я вижу звезды, я начинаю мечтать так же непроизвольно, как я мечтаю, глядя на черные точки, которыми на географической карте обозначены города и деревни».
В последние месяцы он бывал то чрезмерно восторжен, то подавлен и угнетен, но по-прежнему не переставал работать. Картина «Хижины» — из числа последних его вещей. Она была написана, скорее всего, в начале июня 1890 года. («Сейчас пишу этюд — старые крытые соломой домики, на переднем плане хлеба и поле цветущего гороха, на заднем — холмы. Он, вероятно, тебе понравится».) Все в этой картине подчинено единой линии, проникнуто единым ритмом и чистой художественной энергией, которая почти не различает предметов, почти не заинтересована в них, - интерес и смысл имеет только печальный восторг художника перед миром, только понимание его сути. Подробности не важны.
В последнем письме, которое он написал в жизни, Ван Гог имел полное право сказать с печальной твердостью: «Я заплатил жизнью за свою работу, и она стоила мне половины моего рассудка, это так».
В. АЛЕКСЕЕВ
