Среди художников-передвижников Василий Максимович Максимов (1844—1911 гг.) выделялся той спокойной основательностью, с которой нес по жизни верность принципам национального демократического искусства, провозглашенным в 60-е годы. Существовал даже некий пиетет, некое преклонение перед ним среди единомышленников. Об этом рассказал Илья Ефимович Репин в своих воспоминаниях. «Покойный Крамской, человек громадного ума, непоколебимой убежденности в значении национального в нашем искусстве, всегда, как только приносили на выставку картины Максимова, надевал пенсне, приседал на корточки перед картиной, еще не повешенной на стену, и долго не мог прервать своего наслаждения этим подлинным свидетельством о жизни народа.

— Да, да, сам народ писал свою картину...— говорил Иван Николаевич, глубоко растроганный.— Удивительно, удивительно! Вот, жанристы, у кого учитесь...»

Нам не совсем понятен этот пиетет и это «приседание на корточки». Возможно, это был некий самообман, связанный с преувеличенной жаждой подлинности. А, может быть,, это связано с обаянием личности Василия Максимовича, его крестьянским происхождением и верностью «крестьянской закваске».

Родом он был с русского Севера, с берегов Волхова. В своей «Автобиографии», опубликованной в нескольких номерах журнала «Голос минувшего» за 1913 год, он пишет: «Родился я в 1844 году 17 января. Отец мой, государственный крестьянин СПБ (Санктпетербургской.— Ред.) губернии, Новоладожского уезда, Усажинской волости, деревни Лапина, Максим Терентьевич Ляшин; мать, дочка дьячка, той же губернии и уезда, прихода Шижнемы на реке Паше, Анастасия Васильевна Колумбова...» С обстоятельностью, достойной серьезного бытописателя, Максимов рассказывает о жизни и нравах своей семьи, своей деревни. Нравы эти были не совсем обычные, крестьянская жизнь на Волхове и Ладоге во многом отличалась от жизни крестьян средней полосы, которую мы знаем по произведениям Успенского, Решетникова, Засодимского, Чехова, Бунина.

В родном доме Максимова были не только церковные книги, но и светские, отец сам учил детей чтению по «Азбуке». От братьев-семинаристов, приезжавших на каникулы, мать выучилась по-гречески и латыни, знала историю Греции и Средних веков и, конечно, прекрасно знала все богослужение. При всем этом она не просто исправно вела хозяйство, лучше всех в деревне она умела ткать и прясть, белить холсты, за рецептами ее солений и варений приезжали из города мещанки, когда Вася приносил в школу пирог из черного теста, богатые ученики нарасхват меняли его на ситники с патокой; умела матушка всех в деревне помирить, все ходили к ней исповедаться. А ведь она рано овдовела, на руках у нее осталась куча детей. Запомнил Василий Максимович, как старший брат его высек, когда разрисовал он беленую печку углем (страсть к рисованию развилась у него очень рано), матушка его никогда не наказывала. В учении видела она спасение от всякого зла. По желанию сына она отдала его в монастырь, не в послушники, а в услужение, надеясь, что там мальчик постигнет всю самую высокую ученость. Уже после ее смерти Василий Максимович ушел из монастыря, поехал в Петербург и устроился в иконописную мастерскую. Не без помощи добрых покровителей сумел поступить в Академию художеств. Окончание Академии, получение золотой медали (он вошел в число первых учеников) открывали перед ним возможность новой жизни. Он становился человеком другого сословия, мог поехать в Европу на шесть лет для совершенствования своего искусства, чтобы возвратиться достойным звания и деятельности профессора. Он отринул такую возможность. Шел 1866 год, тремя годами раньше Крамской и 13 других «протестантов» отказались участвовать в конкурсе на золотую медаль и покинули Академию. Так же поступил и Максимов. «Мои убеждения,— сказал он,— заставляют меня не идти на конкурс, я против заграничной поездки, потому что хочу изучить сначала Россию и бедную русскую деревню, которую у нас никто не знает, не знает деревенской нужды и горя».

окончание