Первая — владычица меди, вторая — серебра, третья — золота. Они олицетворяют богатство подземных недр Донецкого края. Васнецов написал эту картину в 1879 году по заказу Саввы Ивановича Мамонтова, русского предпринимателя и мецената, для правления строившейся им Донецкой железной дороги, как и две другие картины: «Бой скифов со славянами» и «Ковер-самолет». Все вместе они составили, можно сказать, поэтическо-аллегорический триптих, имеющий сквозной сюжет: в буйной скифской степи, некогда пробужденной славянами к исторической жизни («Бой»), в этом краю непочатых, несметных богатств («Три царевны») железная дорога, победив беспредельность пространства, откроет доступ к неведомым тридевятым царствам («Ковер-самолет»).

Если угодно, это была хвала промышленному развитию России, бурно заявившему о себе в конце 1870-х годов, развитию, одним из пионеров которого как раз и был Савва Мамонтов. Но, пожалуй, в еще большей степени это была живописная фантазия на извечную русскую тему о заманчивой притягательности дали, отклик на близкий русскому сердцу зов пространства, на влекущую силу пути, имеющего Неведомое своей целью (недаром ведь Россия была страной странников). Для Васнецова (да и для Мамонтова) не имел никакого значения тот факт, что Область Войска Донского в последней трети XIX века давно уже не была глухоманью, не затронутой цивилизацией. Дело шло о поэтических представлениях, о национальном мифе, а не об исторической действительности.

1879 год был переломным для Виктора Михайловича Васнецова — он переселился из Петербурга в Москву. «Когда я приехал в Москву,— писал он позднее Стасову,— то почувствовал, что приехал домой и больше ехать уже некуда». Он не просто сменил один город на другой; он сделал духовный выбор, совершил поступок из тех, что надолго или навсегда определяют жизнь.

Петербурга Васнецов не любил. Ему, уроженцу русского Севера, явившемуся из вятских лесов, воспитанному на древнем благочестии и преданиях допетровской Руси, ему, кто смолоду и до последних дней пестовал в собственном облике черты иконописно-аскетического типа, с годами проступавшие все резче и сильней,— ему был чужд, неприятен, может быть, и непонятен «град Петров», своим возникновением на болотистых берегах обозначивший конец Руси и начало России. Москва, конечно, была милей. Московский патриархальный уклад и сорок сороков московских церквей, кривые переулочки опальной столицы и призраки старины на каждом шагу отзывались в сердце благодарностью и благоговением. «Кремль, Василий Блаженный заставляли меня чуть не плакать, до такой степени все это веяло на душу родным, незабвенным».

Собственно, именно в Москве Васнецов и состоялся как самостоятельный художник. Все, что он делал раньше, с конца шестидесятых годов, было, разумеется, талантливо, все более (с годами) мастеровито, однако ни его душа, ни совершенно самобытный склад ума не сказывались в написанных в духе Федотова и Маковского петербургских жанрах. Будучи от природы уникально талантлив — и в смысле не столько размеров дарования, сколько его своеобразия,— в петербургский период Васнецов оставался «одним из многих».

окончание