Или возьмите другой шедевр Боровиковского — знаменитый портрет Лопухиной. Эта прелестная женщина — олицетворенная под видом минутного покоя изменчивость, неуловимость; схвачена смена выражений, пробегающих по лицу, словно тени в ветреный солнечный день... Впрочем, не сказать лучше, чем уже сказано Полонским в стихотворении «К портрету Лопухиной»:

Она давно прошла, и нет уже тех глаз И той улыбки нет, что молча выражали Страданье — тень любви, и мысли — тень печали... Но красоту ее Боровиковский спас.

Конечно, художник далеко не всегда поднимался на такие высоты. Мы видим у него и миловидных барышень в духе Греза, и светских барынь с сильным характером (которых он, будучи человеком робким, похоже, отчасти побаивался), и семейные группы. Эти портреты обогащают иконографию эпохи; однако нет в них той самой загадочности, непонятной способности к постижению тайны, что составляла силу его таланта. Многое, видимо, зависело от модели; художник медиумического склада, Боровиковский хорошо писал тех, кого понимал или, еще важнее, чувствовал близким себе.

И в этом отношении удивителен его портрет Павла. Он писал многих павловских сановников, часто это замечательные портреты; но ни в одном из них не было того сострадательного понимания, сочувствия, жалости, наконец, чего-то щемяще-личного, заставляющего вспомнить об исповеди, как в портрете императора, одетого в костюм мальтийского рыцаря. Павел изображен чуть не в образе гоголевского Поприщина («в Испании есть король») — как маленький человек с отчаянным, безумным лицом, как трагический шут в убийственном спектакле, как некто сломленный, слабый — и предчувствовующий близкий конец.

Кажется (приходится говорить гадательно — документов нет), Боровиковского в душевном смысле сгубила кровавая драма, разыгравшаяся в Михайловском замке весной 1801 года. Этого он не перенес; и ужас жизни сделался нестерпимым. Во всяком случае, после убийства Павла пик творческой мощи Боровиковского был уже позади. Жизнь, тем не менее, продолжалась, и он работал (хотя, надо сказать, писал все хуже и хуже). Все больше замыкался в себе, к чему и всегда был предрасположен. Почти ни с кем не общался. Был очень набожен. Создается впечатление: что-то в его прошлом не давало ему покоя. В письме к родным в Миргород (где после отъезда в Петербург так и не побывал ни разу, хотя собирался съездить домой) он писал: «Я в молодости общался много с человеками, рабами порочных страстей, и впечатлел многое от них». Он жил вдвоем со своей кухаркой на Миллионной, днем работал, вечерами пил «чай с ромом» и часто напивался до беспамятства. Так проходили годы. Из письма родным: «Я представляю себе, что вы уже состарились. Мне уже сорок седьмой год в течении. Сколько-то вам — не знаю. Хотел бы знать. Будущее неизвестно. Увидимся ли, остается в плане Провидения сокровенно». Не увиделись. В 1819 году старик Боровиковский начал бывать на собраниях так называемого кружка Татариновой — придворной дамы, жившей в Михайловском замке; там происходили собеседования на духовные темы, сменявшиеся чтением духовных стихов, которое в свою очередь переходило в радения, цель коих составляла в непосредственном приближении к Богу. Возвращаясь оттуда, он пил «чай с ромом». И это — почти все, что мы знаем о последних десятилетиях его жизни.

Умер Владимир Лукич Боровиковский в 1825 году.

В. АЛЕКСЕЕВ